Пьянки в деревне были сделаны на городской манер, они обычно проходили в реконструированном спортивном зале. Вся реконструкция заключалась в том, что были просверлены узорные дырки в потолке и стенах, для клеевого света и поставлен небольшой магнитофон, который орал громко, но беспантово. Так же у стены располагались два полена, каждую вечеринку выбирался самый угашенный парень, которого сажали за эти поленья, он должен был сидеть за ними, с увлеченной рожей тереть пальцами болванки, периодически выкрикивать какую-нибудь чушь и делать вид, что музыка хоть как-то зависит от него. В это время пьяные малолетки кружили хоровод, распивали самогон, а люди повзрослее тупо сидели по углам курили, пили и сосались. Местечко обозвали названием, которое тоже услышали в городе «Гофера».

  Первые шаг в плане Григория вполне удался, Матильду развезло, и они оказались у него дома. Григорий и Матильда продолжили встречаться, причем он полностью увлекся девушкой и забыл про свой изначальный план. Вскоре они съехались, это был первый момент в жизни Григория, когда он действительно радовался жизни.

  Через пару месяцев было окончательно ясно, что Матильда носит ребенка. Григорий стал замечать изменения в характере и отношения к нему у девушки. Ее глаза лихорадочно поблескивали, любая его фраза агрессивно прерывалась с ее стороны. Он подозревал, что это беременность так сказывается на девушке и ждал.­­­

  «Я никогда не хотела от тебя ни детей, ни тем более жить с тобой. Ты гавно, фамилия у тебя гавно, даже яйца у тебя и те не нормальные. Я ненавижу и тебя и твоего сына». Матильда родила. Григорий долго размышлял над этой фразой, его мир рушился снова, но при всем этом он видел, что девушка старательно вяжет кофту для ребенка и вышивает на ней его имя и фамилию.

  Сын пропал, кофта тоже, глаза Матильды бешено поблескивали и под действием адреналина вылезали из орбит.  Григорий ушел в себя, его сын пропал, девушка сошла с ума, жизнь рухнула.

  В течение 16ти лет Григорий ухаживал за Матильдой, ему приходилось держать ее в доме, она не отдавала отчет происходящему. День женщины начинался с еды и туалета, потом в течение всего дня она поднимала в комнате тяжести, снова еда, туалет и сон. Григорию было всего 36 лет, а он уже выглядел как старик, его и называли, просто дед.

  Дед прошел в пустую комнату, в его руке был зажат скальпель. Григорий огляделся и резко с размаху всадил себе в сердце скальпель. Он не умер, выдернул скальпель и обнаружил, что рана тут же затянулась, было лишь легкое жжение в яйцах. Он снял штаны и потянулся к злополучным золотым яйцам скальпелем. Незамедлительно его скрутила жгучая боль, и мучила его до тех пор, пока мысль о повреждение яиц полностью не прошла. Каждый день, любая мысль касающиеся повреждения яиц каралась дикой болью. Дед понял, легко умереть ему не дадут.

  Женщина сидела в комнате и тихо плакала, ее глаза вращались с бешеной скоростью, это давно стало для нее нормальным. Каждый день она думала о содеянном, каждый день она вспоминала о сыне,  о том, что из-за нее он испытал, какова должна была стать его смерть. «Прошло целых 16 лет»,- пробормотала девушка. Она встала, вышла из комнаты, которую сама сделала своей темницей, прошла мимо Григория, он как всегда смотря невидящим взглядом в одну точку. Матильда вышла из избы и отправилась на свалку, узнать, что стало с сыном. Женщина больше не могла так доживать свою жизнь, она слишком отчетливо помнила, как собственноручно принесла своего сына в одной лишь кофте на свалку и оставила его там одного.

  Их было пятеро, у небольшой осинки посреди свалки сидели ужасающего вида бомжи, на вид им было лет 40-50, ровно на том месте, где она оставила сына. Она произнесла всего два слова «где он?». Бомжи странно перемигнулись, их глаза приобрели масленый оттенок, один из них зашел ей за спину и крепко схватил за талию, второй вплотную подошел к ней спереди. Она 16 лет без перерыва тренировала мышцы, поднимала тяжести, а их было всего пятеро. Матильда резко дернула рукой, ее острые ногти вспороли брюхо бомжа и уже через секунду повертели перед его искореженным лицом его же селезенкой. Она каждый день все больше съезжала с катушек, а их было всего четверо. Женщина повернулась к сзади стоящему бомжу, вскинула руки и переломала ему горло. Еще один бомж осел на землю. Она каждую секунду в течение 16ти лет думала о том, как страдал ее сын, а их было всего троя. Сразу двоя бомжей, кинулись на женщину и жестко скрутили ей руки, она дернула головой, впилась в шею зубами и вырвала целый кусок мяса из шеи нападавшего. Второй нападавший в ужасе дернулся в сторону, она оказалась быстрее, одним движением руки она оторвала ему яйца. Еще двоя, лежали на земле. Матильда обернулась к последнему бомжу, он не мог пошевелиться. Капельки чужой крови стекали по ее дикой улыбке, ее руки были перепачканы человеческими внутренностями. Матильда направилась в его сторону, ее рот исказился от дикого крика: «Где мой сын, где Егор, где Егорка Ебалай?!». Она надвигалась на потеряно стоящего человека. Если бы человек хотел изобразить демона во плоти, Матильда была бы идеальным образом. Когда до него уже оставался буквально один шаг, солнце осветило лоб бомжа, на котором ярко выделялся неправильной формы шрам, в виде молнии, внезапно солнечный луч попал на серебряный крестик, висящий на груди бомжа, от крестика отразился свет, который ослепил Матильду. Она пошатнулась, бомж резко вскинулся, толкнул женщину, и собрался уже бежать, женщина от удара упала на одиноко стоящую осину. Осина пронзила ее тело, успокаивая душу.

  Прошло несколько дней. Дед встал, отбросил все мысли, он хотел просто жить. Как будто пелена спала с его глаз, вскоре она нашел бабу, с которой он думал мог скоротать жизнь. Так и стали жить дед да баба. Сказка продолжалась.

  Так появились первые истории про вампиров.