 |
Journal | Friends | Calendar | User Info | Memories |
Very far away from anywhere else
Разделяю, чтоб хотя бы на первой странице было.
Итак, вы подписали честный договор со старым королём Островов, после чего окольными путями довезли принца до нужного места, чтоб заключить собственно брак. Но тут он заартачился и начал настаивать на переходе невесты в квотернианство. Вы обнаружили за этим магическое воздействие, сумели его нейтрализовать и готовитесь к тому, чтоб обрубить любые новые попытки сорвать свадьбу.
Если честно, это тот самый момент, с которого кампания и придумалась. В основе была реальная история, как Екатерина II пыталась выдать одну из внучек, за шведского принца, но проект обломился, ибо он в последний момент отказался переходить в православие. Мне она понравилась, и я постарался адаптировать её под более напряжённый сюжет. Вроде как-то получилось.
Итак, наша троица встретилась на окраине Леса, перезнакомилась и нашла общую цель для дальнейших действий: отыскать принца Джошуа. Как-то так получилось (mea culpa?), что они не знают, где его искать. Предположили, что он скрывается в столице, и все трое поставили целью проникнуть туда. С помощью безумных ухищрений они туда проникли и встретились в том самом трактире, где несколько лет назад Саймона обвёл вокруг пальца вороватый монах. С его точки зрения, это самый порочный и кишащий подозрительными личностями трактир в городе.
Я понял, что избаловался... насколько легче водить людей, которые с полувзгляда понимают, какие ветки я считаю нежелательными. Но оно и к лучшему. Зато молодёжь очень клёво отыгрывает мелкие детали... после навязшего в зубах "кидаю чек на охоту" приятно услышать "с утра мне охотиться лениво, поэтому ловлю на завтрак трёх ужей". Я доволен.
По 90Xp на нос...
- Только житель равнины может иметь желание искать горного дракона - да еще из-за золота, - с отвращением сказал Бинабик. - Мой народ большую давность уже живет возле Урмсхейма, но только в благодарность тому, что мы не ходим туда.
- Но, видите ли, - отозвался Таузер, - многие поколения считали дракона просто старой сказкой. Никто его не видел, никто не слышал ничего о нем, кроме рассказов путешественников, потерявших рассудок в снегах Урмсхейма. А у Колмунда был меч Торн, волшебный меч, и с ним он не боялся идти на поиски тайного сокровища волшебного дракона.
- Что за глупость! - сказал Джошуа. - Разве у него не было всего, чего только можно желать? Могущественное баронство? Меч героя? Почему он погнался за этим бредом сумасшедшего?
- Будь я проклят, Джошуа, - выругался Изгримнур. - А почему люди вообще что-то делают? Почему они повесили нашего Господа Узириса вверх ногами? Почему Элиас бросает в тюрьму родного брата и заключает договор с мерзкими демонами, когда он уже Верховный король всего Светлого Арда?
- Есть что-то в натуре смертных мужчин и женщин, что заставляет их мечтать о несбыточном, - - сказал Ярнауга от очага. - Иногда то, чего они ищут, находится за пределами понимания.
Бинабик легко спрыгнул на пол.
- Слишком очень много разговариваний о том, на что никогда не хватит нашего понимания, - сказал он. - Наш вопрос все еще один и тот же: где меч? Где Торн?
- Он потерян где-то на севере, вот где, - сказал Таузер. - Я никогда не слышал, что сир Колмунд вернулся из путешествия. Говорили, правда, что он стал королем гюнов и до сих пор живет там, в ледяной крепости.
- Похоже, что к этой истории примешаны древние воспоминания об Инелуки, - задумчиво сказал Ярнауга.
- Колмунд дошел по крайней мере до монастыря Святого Скенди в Хетстеде, - неожиданно вмешался отец Стренгьярд. Он выходил и успел вернуться так быстро, что никто не заметил его недолгого отсутствия; на впалых щеках архивариуса играл легкий румянец удовольствия. - Слова Таузера вызвали одно воспоминание. Мне казалось, что в архиве были некоторые монастырские книги ордена Скенди, уцелевшие во время пожара времен войны на Фростмарше. Вот приходно-расходная книга на год основания 1131. Видите, здесь перечислено снаряжение экспедиции Колмунда. - Он гордо передал книгу принцу. Джошуа поднес ее ближе к свету.
- Сушеное мясо и фрукты, - с трудом прочитал он, силясь разобрать выцветшие строки, - шерстяные плащи, две лошади, - он поднял глаза. - Здесь говорится об отряде из "дюжины и одного" - тринадцати, - он передал книгу Бинабику. Тролль примостился рядом с Ярнаугой и углубился в чтение.
- Значит, с ними случилось несчастье, - сказал Таузер, снова наполняя свой кубок. - Я слышал, что когда они вышли из Ростанби, их было более двух дюжин отборных бойцов.
<...>
Из образовавшейся расщелины появилась змеиная голова, длиной со взрослого мужчину: над зубастой пастью плотная белая чешуя, пристальные голубые глаза прикрыты прозрачной пленкой. Она волнообразно раскачивалась на длинной шее, словно с любопытством разглядывая крошечные существа, пробудившие ее от многолетнего сна. Потом, с ужасающей быстротой, голова чудовища метнулась вперед, блеснули страшные зубы, и один из охотников Ингена Джеггера был раскушен пополам. Дракон проглотил ноги несчастного, окровавленный торс отлетел в сторону, как ненужная грязная тряпка.
- Игьярик! Это Игьярик! - слабо вскрикнул Бинабик. Сверкающая голова цвета слоновой кости ударила еще раз, и новый охотник отчаянно закричал в последнее предсмертное мгновение. Все прочие бросились врассыпную, с лицами, опустошенными бездумным ужасом, и тогда кривые когти белых лап вцепились в край расщелины, и длинное тело дракона появилось на поверхности. Огромная спина была покрыта странным бледным мехом, пожелтевшим, как старый пергамент. Удар хвоста, длинного, как турнирная дорожка, смел в расщелину еще двух вопящих охотников.
Саймон сидел на снегу, не в силах заставить себя поверить в существование чудовищной твари, свернувшейся на краю расщелины, точно кошка на спинке кресла. Длинная голова медленно повернулась, и мрачные, немигающие голубые глаза оказались прямо напротив глаз Саймона. Спокойная вечная злоба была в них. В голове у Саймона стучало, как будто он открыл глаза глубоко под водой - глаза дракона были пустыми, как ледяные пропасти. Червь видел его, он знал его - древний, как кости гор, мудрый, жестокий и равнодушный, словно само Время.
Челюсти разжались. Серебристо-черное жало высунулось, как бы пробуя воздух. Голова приблизилась к Саймону.
- Ске'и, отродье Идохеби! - закричал кто-то. Мгновением позже Аннаи прыгнул на спину чудовища, вцепившись в густой мех, чтобы удержаться. С песней поднял он меч и ударил по чешуйчатой лапе. Саймон поднялся на ноги и снова упал, когда хвост дракона поднялся, смахивая ситхи со спины. Аннаи пролетел пятьдесят локтей и бесформенной грудой упал в снег у открытого края долины. За ним был только туман. Джирики кинулся к нему с криком ярости и отчаяния.
- Саймон! - закричал тролль. - Побеги! Мы ничего не можем делать!
От резкого голоса Бинабика туман, заполнивший сознание Саймона, начал рассеиваться. В одно мгновение он вскочил на ноги и побежал следом за Джирики. Бинабик, стоявший на другой стороне расщелины, прыгнул в сторону, когда дракон сделал выпад, и огромные челюсти клацнули впустую, со звуком, с каким захлопываются железные ворота. Тролль упал в трещину во льду и исчез.
Джирики, неподвижный, как статуя, согнулся над телом Аннаи. Спеша к нему, Саймон обернулся. Игъярик выскользнул из разрушенной ледяной крепости и теперь, извиваясь, цепляясь за лед короткими лапами, полз через маленькую долину, быстро сокращая расстояние между собой и бегущей добычей.
Саймон хотел позвать Джирики, но горло у него перехватило, так что получился только придушенный хрип. Ситхи обернулся, его янтарные глаза сияли гневом и болью. Он встал на ноги возле тела своего товарища и поднял длинный клинок из покрытого рунами волшебного дерева.
- Иди, Древняя Тварь, - вскричал Джирики. - Иди ко мне и испробуй Ивдрейу, ты, незаконное дитя Идохеби!
Саймон, пробиравшийся к принцу, слегса поморщился. Не было нужды кричать - дракон шел и так.
- Подойди сзади... - начал Джирики, когда Саймон подошел к нему, потом внезапно бросился вперед: снег под ним провалился. Джирики скользил назад, к краю долины и пустоте пропасти. В отчаянии он пытался схватиться за снег и остановился, когда ноги его уже болтались над пустотой. Аннаи лежал окровавленной грудой на расстоянии локтя от него.
- Джирики! - Саймон остановился. За его спиной раздался звук, подобный грому. Он резко повернулся и увидел надвигающегося на него Игьярика; голова чудовища раскачивалась в такт движениям его лап. Нырнув вбок, в сторону от Джирики и Аннаи, Саймон откатился на несколько локтей и вскочил на ноги. Голубые глаза-блюдца неотступно следили за ним, чудовище повернуло к юноше.
Саймон вдруг понял, что все еще несет Торн. Он поднял меч, - клинок теперь был легким, как ветка ивы, и пел в руках Саймона, словно натянутый канат на ветру. Саймон бросил взгляд через плечо; еще несколько локтей твердой поверхности - и все, дальше пустота. По ту сторону расщелины парила в облачном венце одна из отдаленных вершин - белая, тихая, спокойная.
Узирис, спаси меня, думал он. Почему дракон не издает ни звука? Несмотря на весь ужас происходящего, мысли его текли медленно и спокойно. Коснувшись рукой шарфа Мириамели у горла, он снова сжал обернутую серебром рукоять. Голова Игьярика раскачивалась прямо перед ним: пасть - черная яма, глаза - голубые огни. Мир, казалось, был создан из тишины.
Что же он крикнет перед концом?
Даже когда на него повеяло ледяным мускусным запахом дракона - запахом кислой холодной земли и мокрых камней, Саймон вспомнил слова, сказанные Джирики о смертных.
- Я здесь! - закричал он и вонзил Торн в пустой глаз червя. - Я... Саймон!
Клинок встретил сопротивление. Брызги черной крови полетели на него, обжигая, как огонь, как лед, опаляя лицо. Потом огромное бело нечто с грохотом обрушилось на него и унесло вниз, во тьму.
Какая-то сила потянула его, давление ее было нежным, как паутина, но крепким, как железо. Мышцы его сжимались помимо воли, но он сопротивлялся. Некоторое время назад он прилагал усилия, чтобы встать, сейчас он изо всех сил пытался остаться лежать.
- Зачем ты противишься мне, - надулась Схоуди. Ее холодная рука, коснувшись его груди, скользнула ниже, к животу. Он вздрогнул и потерял власть над своим телом, когда воля девушки взяла его в тиски. Неодолимая, но неощутимая сила подняла его на ноги. Он качался в темноте, не в силах обрести равновесие. - Мы отдадим им меч, - ворковала Схоуди, - черный меч - о! мы получим такие прелестные подарки...
- Где... мои... друзья? - хрипло спросил Саймон.
- Молчи, дурачок. Выйди во двор.
Он, беспомощно спотыкаясь, пересек комнату, больно ударяясь о невидимые предметы, качаясь, как неумело управляемая марионетка.
- Вот, - сказала Схоуди.
Дверь распахнулась, петли заскрипели, комната наполнилась мрачным красноватым светом. Она остановилась в дверях, светлые волосы развевал ветер.
- Иди сюда, Саймон. Смотри, какая ночь! Бурная ночь!
Костер во дворе полыхал. Маяк пламени почти достигал покатой крыши и отбрасывал Красные отблески на потрескавшиеся стены аббатства. Дети Схоуди, и маленькие, и постарше, кидали в костер самые разные и странные предметы: ломаные стулья и другую разбитую мебель. Сухостой, добытый из леса, горел с непрерывным шипением. По-видимому, в костер бросали все, что попадалось под руку: камни, кости, битую посуду и осколки цветного стекла из витражей аббатства. Освещенные пляшущим пламенем глаза детей вспыхивали желтым светом, как у лисиц.
Неверным шагом Саймон сошел в заснеженный двор, Схоуди шла следом. Тоскливый вой пронзил ночную тишину, звук отчаянного одиночества. Медленно, как разнежившаяся на солнце черепаха, Саймон повернул голову к зеленоглазой тени, сидящей на вершине холма за поляной. Луч надежды осенил Саймона, когда она подняла морду и снова завыла.
- Кантака! - крикнул он. Имя это прозвучало странно в его непослушных губах. Волчица не подошла ближе. Она снова задрала морду и завыла. Страх и отчаяние слышались в этом звуке так явственно, как будто она говорила по-человечьи.
- Мерзкое животное, - заметила Схоуди брезгливо. - Поедательница детей, воющая на луну. Она не подойдет к дому Схоуди. Она не разрушит моих чар. - Колдунья уставилась на зеленые глаза, и вой Кантаки превратился в повизгивание боли. Через мгновение волчица повернулась и исчезла за холмом. Саймон в душе произнес проклятие и снова изо всех сил попытался освободиться, но по-прежнему остался беспомощным, как котенок, которого держат за шкирку. Только голова, казалось, принадлежала ему, а каждое движение чужого тела было болезненным и трудным. Он медленно обернулся, ища глазами Бинабика и Слудига, и замер, глаза его расширились.
Две скрюченные фигуры, одна маленькая, другая большая, лежали на заснеженной земле у облупленной стены. Слезы замерзли жгучими льдинками на щеках Саймона, но какая-то сила потянула его голову назад, повернула ее и заставила против воли сделать еще один шаг к костру.
- Стой, - сказала Схоуди. Ее широкая белая ночная рубашка развевалась на ветру, ноги были босы. - Я не хочу, чтобы ты подходил слишком близко. Ты можешь обгореть, и это тебя испортит. Стань вон там. - Полной рукой она показала на место в двух шагах, и Саймон, ощущая себя продолжением ее руки, прошел по талому снегу на место, указанное ею.
- Врен! - крикнула, Схоуди. Казалось, ее охватила какая-то безумная радость. - Где веревка? И где ты сам?
Темноволосый парнишка возник в дверях аббатства.
- Я здесь, Схоуди.
- Свяжи его хорошенькие ручки;
Врен рванулся вперед, скользя по обледенелой земле. Он ухватил вялые руки Саймона, оттянув их назад и ловко связал веревкой.
- Зачем ты это делаешь, Врен? - спросил пораженный Саймон. - Мы были добры к тебе.
Хирка ничего не ответил и потуже затянул узлы. Покончив с этим, он положил маленькие руки на плечи Саймона и толкнул его туда, где уже лежали, скорчившись, Слудиг и Бинабик.
Как и у Саймона, руки у них были связаны за спиной. Глаза Бинабика поймали взгляд Саймона, белки их блеснули в отсветах костра. Слудиг дышал, но был без чувств, струйка слюны застыла у него на бороде.
- Друг Саймон, - просипел тролль, но эти слова тяжело дались ему. Маленький человечек набрал воздуха, как бы пытаясь сказать что-то еще, но снова погрузился в молчание.
<...>
- Крови, Врен!
Тот стал над Слудигом, держа в одной руке глиняную миску, в другой - нож, огромный в его маленькой руке. Он прислонил клинок к шее риммерсмана, потом обернулся к Схоуди, не обращая внимания на извивающегося на земле Бинабика.
- Правильно - у длинного! - крикнула Схоуди. - Я хочу оставить маленького! Быстрее, Врен, глупый бельчонок! Мне же нужна кровь для костра! Посланец сейчас уйдет!
Врен занес нож.
- Неси аккуратно? - крикнула Схоуди. - Не пролей ни капли внутрь круга. Ты знаешь, как подземные малыши сбегаются при заклинаниях, как они голодны.
Хирка вдруг обернулся и направился к Схоуди и Саймону, причем на лице его играли гнев и страх.
- Нет! - закричал он. На мгновение в Саймоне шевельнулась надежда: он подумал, что мальчуган ударит Схоуди. - Нет! - снова выкрикнул он, размахивая ножом. Слезы струились по его щекам. - Зачем они тебе? Зачем тебе он? - Он замахнулся ножом в сторону Саймона. - Он слишком стар, Схоуди! Он плохой! Он не такой, как я!
- Что ты делаешь, Врен? - Глаза Схоуди тревожно сузились, когда парень впрыгнул в круг. Клинок взметнулся, блеснув красным. Мышцы Саймона напряглись, он попытался уклониться от удара, но его держала железная рука. Пот застлал ему глаза.
- Не может быть, чтобы он тебе нравился! - кричал Врен.
<...>
Саймону удалось полуприсесть, когда серая тень метнулась мимо него, врезавшись в кипящий клубок, в который превратилась Схоуди, опрокинув ее на землю. Мяукающие крики землекопов стали пронзительнее. Они визжали в ужасе, когда Кантака перекусывала горла и крушила черепа, в радостном возбуждении подбрасывая в воздух маленькие тела. Через мгновение она уже неслась к куче тварей, которые набросились на Бинабика и Слудига.
Костер разгорелся, выбрасывая пламя на огромную высоту. Призрачный образ в нем рассмеялся. Саймон почувствовал, как это леденящее кровь веселье всасывает его, выпивая из него жизнь.
- Это ведь забавно, мошка, не так ли? Почему бы тебе не подойти поближе, и мы вместе понаблюдаем, а?
Саймон пытался не обращать внимания на притяжение, исходящее от этого голоса, от неотвязной силы его слов. Он отчаянно старался подняться и отойти от костра и от того, что в нем таилось. Он оперся на Торн, как на костыль, хоть рукоятка и скользила под его окровавленной ладонью. Рваная рана, нанесенная ему Вреном отдавалась холодной болью, немотой в спине.
Создание, вызванное Схоуди, не давало покоя, голос его звучал в голове, он играл с Саймоном, как жестокий ребенок играет с пойманным насекомым.
- Мошка, куда ты?
Бинабик переводил происходящее на вестерлинг, и все, казалось, происходило очень быстро. Иногда по-видимому он переводил дословно, иногда суть сказанного передавалась вкратце. Хотя и создавалось впечатление, что Бинабик обрел свою былую живость, выполняя роль переводчика, не было сомнения в безнадежности ситуации.
- Бинабик, ученик Поющего, великого Укекука, ты провозглашен клятвопреступником, - Пастырь Вамманак наклонился вперед, беспокойно теребя жиденькую бородку, как будто вся процедура ему не нравилась. - Ты это отрицаешь?
За переводом этого вопроса последовало долгое молчание. Затем Бинабик отвернулся от своих друзей и взглянул на правителей Йиканука.
- Я не отрицаю, - сказал он, наконец. - Я предлагаю вашему вниманию всю правду, если вы соблаговолите выслушать, вы, зоркая глазом и твердый рукой.
Нунуйка откинулась на подушки.
- Для этого еще будет время. - Она повернулась к мужу. - Он этого не отрицает.
- Итак, - важно заявил Вамманак, - Бинабику предъявлено обвинение. Ты, крухок, - он повернул свою круглую голову к Слудигу, - обвиняешься в том, что будучи представителем расы, объявленной вне закона, атаковал и ранил наших людей, чего не случалось с незапамятных времен. Никто не может отрицать, что ты риммерсман, и обвинение остается в силе.
Когда слова Пастыря были переведены, Слудиг начал гневно отвечать на них, но Бинабик поднял руку, и Слудиг, как ни странно, замолк.
- Не может быть справедливого суда над старыми врагами, как я понимаю, - пробормотал северянин Саймону. Его свирепый взгляд погас, он уныло нахмурился. - Конечно, некоторым троллям в руках моих соплеменников пришлось хуже, чем мне здесь.
- Теперь пусть выступят те, кому есть чем подтвердить обвинение, - сказал Вамманак.
Пещера наполнилась тишиной ожидания. Вперед выступил герольд, позванивая ожерельями. Сквозь глазницы бараньего черепа он посмотрел на Бинабика с нескрываемым презрением, затем поднял руку и-сказал грубым низким голосом:
- Канголик, заклинатель духов, говорит: Укекук, Поющий, не пришел в Ледяной дом в последний день зимы, а таков был закон нашего народа с тех самых времен, как Шедда дала нам эти горы. - Бинабик переводил. Его голос воспринял что-то от неприятного тона обвинителя. - Канголик говорит: Бинабик, ученик Поющего, также не пришел в Ледяной дом.
Саймон физически ощущал волны ненависти, излучаемые его другом и троллем в маске. Было ясно, что они давние враги.
Заклинатель духов продолжал:
- По причине того, что ученик Укекука не пришел выполнять свой долг - исполнять Ритуал Призывания - Ледяной дом до сих пор не растаял и зима не ушла из Йиканкука. Своим предательством Бинабик отдал народ холоду. Лето не придет, и многие умрут. Канголик называет Бинабика нарушителем клятвы, преступником.
Сердитый говор пронесся по пещере. Заклинатель духов снова присел, прежде чем Бинабик перевел его слова на вестерлинг.
Нунуйка огляделась с ритуальной медлительной торжественностью:
- Еще кто-нибудь обвиняет Бинабика?
Молодая незнакомка, о которой Саймон почти забыл, слушая бурные обвинения Канголика, медленно поднялась со своего места на верхней ступени. Глаза ее были полуопущены, а голос тих. Она говорила очень недолго.
Бинабик не сразу объяснил значение ее слов, хотя они вызвали шелест шопота среди многочисленных троллей, собравшихся в пещере. На лице друга Саймон увидел выражение, которого никогда не замечал раньше: он выглядел совершенно несчастным. Бинабик смотрел на молодую женщину с мрачной сосредоточенностью, как будто был свидетелем какого-то ужасного события, которое он тем не менее должен наблюдать, чтобы позднее изложить его в деталях.
Когда Саймон уже подумал, что Бинабик снова замолчал, на этот раз навсегда, тролль вдруг заговорил, бесстрастно, как бы повествуя о некогда полученной ране, которая теперь кажется незначительной.
- Ситкинамук, младшая дочь Нунуйки, Охотницы, и Вамманака. Пастыря, тоже говорит вину Бинабика из Минтахока. Он поставлял свое копье у ее дверей, но когда проходило девять раз по девять дней и наступал день свадьбы, он не пришел. Он не прислал слова объяснения. Когда он вернулся в наши горы, он не спешил домой, к своему народу, а отправился с крухоком и утку к запретному пику Йиджарьюку. Он призывал позор на Дом предка и на свою бывшую нареченную. Ситкинамук объявляет его преступником, нарушителем клятвы.
Как громом пораженный, Саймон смотрел на несчастное лицо Бинабика, пока тот монотонно излагал суть дела. Женитьба! Все то время, пока Саймон и этот человек пробивались в Наглимунд и прокладывали путь через белое безмолвие пустоты, соплеменники Бинабика ждали, что он выполнит свои брачные обязательства. А обручен он был не с кем-нибудь, а с дочерью Пастыря и Охотницы! И он ни разу даже не намекнул!
Саймон присмотрелся к той, что высказала обвинения против Бинабика. Хотя Ситкинамук, на взгляд Саймона, была ростом с прочих своих соплеменников, она казалась ему выше Бинабика. Ее блестящие черные волосы были заплетены в косы по обеим сторонам лица, а под подбородком соединялись в одну толстую косу, переплетенную небесно-голубой лентой. На ней было немного драгоценностей, особенно по сравнению с ее устрашающей мамашей. Единственный темно-синий камень на лбу держался на тонком ремешке черной кожи.
На ее смуглых щеках был заметен легкий румянец. Взгляд ее был затуманен гневом или страхом, но в линии подбородка улавливались своеволие и вызов, а в глазах - острота, но не острота лезвия, как у Нунуйки, а решительность. На миг Саймон взглянул на нее взглядом ее соплеменника: это не была нежная податливая красота; перед ним была красивая и умная молодая женщина, завоевать которую очень нелегко.
Он внезапно понял, что именно она стояла в ту ночь перед пещерой Кантаки, это она угрожала ему копьем. Какой-то еле уловимый поворот головы подсказал ему это. Воспоминание убедило его, что перед ним действительно охотница, дочь своей матери.
Бедный Бинабик! Возможно, ее расположение нелегко завоевать, но его другу это удалось, по крайней мере, так казалось. Однако ум и решительность, которые, очевидно, так пленили Бинабика, теперь были обращены против него.
- Я имею согласие с Ситкинамук, дочерью лунного рода, - наконец ответил Бинабик. - Большая поразительность была в том, что она вообще принимала копье такого недостойного, как ученик Поющего
Ситкинамук скривила губы на эти слова, как будто с отвращением, но ее презрение не показалось Саймону слишком убедительным.
- Позор мой очень велик, - продолжал Бинабик. - Мое копье и в действительности стояло у ее двери девять раз по девять ночей. Я не приходил на свадьбу, когда прошли эти ночи. Я не имею слов, которыми я мог бы залечить нанесенную рану Или очень уменьшить свою вину. Я имел необходимость выбирать и так случается со всеми, кто уже имеет зрелость, и с мужчинами и с женщинами. Я был в чужой стране, господин мой совсем умер. Я имел необходимость сам находить решения. Если бы я имел обязанность выбирать еще один раз, я должен с прискорбием говорить, что я повторял бы тот же выбор.
Толпа гудела от полученного потрясения, пока Бинабик переводил сказанное своим товарищам. Закончив перевод, он снова повернулся к молодой женщине, стоявшей перед ним, и сказал ей что-то тихо и быстро, назвав ее Ситки, а не полным именем. Она резко отвернулась, как будто была не в состоянии смотреть на него. Он не перевел своих последних слов, но с грустью повернулся к ее матери и отцу.
- В отношении чего же, - сказала Нунуйка неодобрительно, - тебе пришлось принимать решение? Какой выбор сделал тебя клятвопреступником? Тебя, который и так забрался далеко за пределы родных снегов, тебя, чье копье было выбрано среди других той, которая намного выше тебя?
- Мой господин Укекук давал обещание доктору Моргенсу их Хейхолта, весьма мудрому человеку. Когда он умирал, я понял, что имею обязанность выполнять его обещание.
Вамманак наклонился вперед, и борода его тряслась от гнева и удивления:
- Ты считаешь обещание, данное низоземцам, более важным, чем брак с дочерью Дома предка или призыв лета? Правду говорят, Бинабик, те, кто считает, что ты воспринял безумие у ног толстого Укекука. Ты отвернулся от своего народа ради... утку?
Бинабик беспомощно покачал головой.
- Дело не только в том, Вамманак, Пастырь кануков. Мой господин питал страх перед серьезной опасностью, и не только для Йиканука, но также и для всего мира. Укекук питал страх перед зимой, более жестокой, чем все, которые уже были, такой, которая оставит Ледяной дом замерзшим на тысячу черных лет. Но не только очень плохая погода пугала его. Моргенс, мудрый из Эркинланда, питал такие же опасения. Именно из-за них это обещание получило великую важность, именно поэтому - потому что я не имею сомнений в истинности опасений моего наставника - я бы снова нарушал клятву, если бы не имел иного выхода.
Ситкинамук снова смотрела на Бинабика. Саймон надеялся, что ее сердце смягчилось, однако губы ее по-прежнему были сжаты в тонкую горькую линию. Ее мать Нунуйка ударила ладонью по древку копья.
- Это совсем не оправдание! - воскликнула Охотница. - Совершенно. Если бы я боялась сползания снегов с верхних переходов, разве я бросила бы голодать своих детей, покинув пещеру? Это все равно что заявить, что твой народ и дом, тебя вскормивший, ничего для тебя не значат. Ты хуже пьяницы, который по крайней мере говорит: "Мне не следует пить", но снова поддается слабости. Ты стоишь перед нами, смелый, как грабитель чужих седельных сумок, и заявляешь: "Я это сделаю снова. Моя клятва ничего не стоит". - Она в гневе потрясла копьем. Собравшаяся публика согласно зашипела. - Тебя тотчас же следует казнить. Если ты заразишь других своим безумием, ветер будет выть в пустых пещерах еще до того, как вырастунаши дети.
Как только Бинабик закончил перевод своим безжизненным голосом, Саймон вскочил, трясясь от гнева. Лицо его горело, особенно шрам от ожога, и каждый удар сердца сейчас приводил на память тот момент, когда Бинабик приник к спине ледяного червя и кричал Саймону, чтобы тот бежал, спасался, что он, тролль, будет бороться один.
- Нет! - воскликнул Саймон так страстно, что удивил даже Хейстена и Слудига, которые с затаенным дыханием следили за всеми перипетиями суда. - Нет! - Он оперся на табурет. Голова его кружилась. Бинабик, оборотившись к своим повелителям и нареченной, старательно объяснял им слова рыжеволосого утку.
- Вы не понимаете происходящего, - начал Саймон, - или того, что совершил Бинабик. Здесь, в этих горах, мир далек от вас, но существует опасность, которая может коснуться и вас тоже. В замке, где я жил, мне казалось, что зло - это что-то, о чем рассуждают священники, но даже они в него всерьез не верят. Сейчас я знаю, что это не так. Вокруг нас существуют опасности, которые постоянно множатся! Разве вы не понимаете, что за нами гнались эти злые силы, гнались через великий лес и через снега внизу, под горами. Они гнались за нами даже в драконовых горах!
Саймон на мгновение остановился, голова кружилась, дыханье участилось. У него было ощущение, что в руках его извивается какое-то существо, пытаясь выскользнуть.
Что я могу сказать? Наверно, им кажется, что я сошел с ума. Вон Бинабик рассказывает им, что я сказал, и они смотрят на меня, как будто я лаю по-собачьи! Я наверняка подставлю Бинабика под смертную казнь.
<,,,>
- Нет! - Восклицание Ситки вызвало волнение среди троллей, наблюдавших за происходящим. - Я действительно слушалась сердца, но еще и накопленной мудрости. Волчица не пускала нас в дом Укекука, но это не пошло на пользу Бинабику. - Она вытащила из рукава Бинабика перевязанный ремешком свиток и протянула его отцу. - Вот что я там нашла. Никто из нас не надеялся увидеть, что оставил после себя Укекук.
- Только дурак способен рыться в вещах Поющего, - сказал Вамманак, но выражение его лица несколько изменилось.
- Но, Ситки, - сказал Бинабик озадаченно, - мы же не знаем, что в этом свитке! Может быть, это страшное, гибельное заклятье или...
- У меня есть хорошая мысль, - сказала Ситки торжественно. - Вы видите, чей это узел? - спросила она, протягивая свиток матери.
Охотница мельком взглянула на него и небрежно передала мужу.
- Да, это узел Укекука...
- И тебе известно, что это за узел, мама. - Она повернулась к отцу:
- Его открывали?
Вамманак нахмурился.
- Нет...
- Хорошо, отец, прочти его.
- Сейчас?
- Если не сейчас, то когда же? После того, как казнят моего жениха?
Облачко дыхания Ситки повисло в воздухе после ее сердитой реплики. Вамманак бережно развязал узел и снял черный шнур, затем медленно развернул кусок кожи и подал знак одному из факельщиков подойти ближе.
- Бинабик, - крикнул Саймон из-за ограды из копий, - что происходит?
- Оставайтесь пока все на очень своем месте и ничего не предпринимайте, - крикнул ему Бинабик на вестерлинге. - Я буду все рассказывать, как только смогу.
- Знайте, - читал Вамманак, - что я, Укекук, Поющий из Минтахока, Чугика, Тутусика, Ринсенатука, Сиккихока и Намьета, а также всех других гор Йиканука... - Пастух читал медленно, с долгими паузами, во время которых он щурился, силясь разобрать смысл почерневших рун. - Я отправляюсь в дальний путь, а в наступившие времена трудно сказать, вернусь ли обратно. Поэтому я записываю свою смертную песню на этой коже, чтобы она говорила за меня после моей смерти.
- Умница, умница, Ситки, - тихо сказал Бинабик, пока голос ее отца мерно звучал в тишине, - это тебе нужно было учиться у Укекука, а не мне. Откуда ты знала?
Она махнула рукой, чтобы он замолчал.
- Я дочь Чидсик Уб-Лингит, куда стекаются просьбы о правосудии со всех гор. Ты думаешь, я не способна определить узел, предназначенный для смертного приговора?
- Я должен предостеречь тех, кто идет за мною, - продолжал читать Вамманак слова Укекука, - что я увидел приближение большой холодной тьмы, подобной которой мой народ никогда не видел. Зима эта будет ужасной, она придет из тени Вияюка, горы бессмертных Детей облаков. Она обрушится на землю Йиканука, как черный ветер из Страны мертвых, и самые камни наших гор раздробит в своих жестоких пальцах...
Пока Пастух читал эти слова, некоторые из слушавших вскрикнули, и хриплые возгласы их разнеслись эхом по окутанным ночной мглой горам. Другие покачнулись, и пламя их факелов затрепыхалось.
Своего ученика Бинабика я забираю в это путешествие. За оставшееся время я обучу его тому малому и большому, что может помочь моему народу в это гиблое время. За пределами Йиканука есть те, кто приготовил лампы, чтобы светить в этой мгле. Я отправляюсь, чтобы прибавить свой свет к их светильникам, как бы ни был он слаб, в борьбе с ненастьем, которое грозит нам. Если мне не удастся вернуться, юный Бинабик заменит меня. Я прошу вас почитать его, как вы почитали бы меня, ибо он жаден к наукам. В один прекрасный день он превзойдет меня.
Вот я заканчиваю свою смертную песню. Я посылаю свой прощальный привет горам и небесам. Я насладился жизнью. Хорошо было принадлежать к детям Лингита и прожить жизнь на прекрасной горе Минтахок.
Собравшиеся отозвались низким завываньем на прощальную песнь Укекука, Поющего.
- Ему не хватило времени, - пробормотал Бинабик. Глаза его наполнились слезами. - Он ушел слишком быстро, он мне ничего не сказал, вернее, сказал не все. О Укекук! Как нам тебя не хватает! Как мог ты покинуть свой народ, не возведя иной стены меж ним и Королем Бурь, кроме такого недоросля, как Бинабик! - Он упал на колени и коснулся лбом заснеженной земли.
Последовало неловкое молчание, нарушаемое лишь скорбной песней ветра.
- Приведите людей долины, - велела Нунуйка копьеносцам, затем перевела свой жестокий взгляд на дочь. - Мы все отправимся в Дом предка. Нам предстоит о многом подумать.
Саймон просыпался медленно. Он долго рассматривал изменчивые тени на покрытом трещинами потолке Чидсик Уб-Лингит, пытаясь вспомнить, где находится. Чувствовал он себя немного лучше, голова прояснилась, но шрам на щеке горел.
Он сел. Слудиг и Хейстен прислонились к стене неподалеку. Они пили какой-то напиток из одного бурдюка и вполголоса разговаривали. Саймон выпутался из плаща и поискал глазами Бинабика. Его друг сидел на корточках перед Пастырем и Охотницей в центре зала, как будто умоляя их о чем-то. На мгновение Саймон испугался, но другие также сидели там, среди них Ситкинамук.
Вслушиваясь в их гортанный говор, он пришел к выводу, что это больше похоже на совет, чем на судилище. Тут и там в полутьме можно было различить другие группы троллей. Они были разбросаны по всему залу. Несколько ламп горели в зале, напоминая звезды, рассыпанные по небу, полному грозовых туч.
Саймон снова свернулся калачиком, пытаясь найти удобное положение на Попу. Как необычайно странно быть здесь! Будет ли у него когда-нибудь дом, в котором он сможет просыпаться в собственной постели, не удивляясь этому?
Он снова погрузился в полусон и видел перед собой холодные горные ущелья и красные глаза.
- Друг Саймон! - Бинабик осторожно будил его. Тролль выглядел измученным, круги под глазами стали заметны даже в полутьме, но он улыбался. - Пора вставать.
- Бинабик, - сказал Саймон сонно. - Что происходит?
- Я принес тебе чаю и очень немного новостей. Похоже, что прошло время питать страх. - Тролль улыбнулся. - Слудиг и я не будем падать со скал.
Джошуа вошел в комнату и, не оглядываясь, захлопнул за собой тяжелую дверь. Не по возрасту ловкий Изгримнур успел отскочить.
- Хорошо, дорогая Воршева, не надо обращаться со мной так, как будто я один из тех мальчишек-возчиков, среди которых вы росли. Я постоянно слышал от вас, что бедная принцесса грустит, бедная принцесса скучает без своей семьи. Теперь Мириамель ушла из замка в обществе какого-то негодяя, а еще кто-то украл мой перстень с печатью, чтобы ее пропустили! Вы думаете, я глупец?
Темноволосая женщина не мгновение встретилась с ним взглядом. Потом губы ее задрожали, на глазах появились сердитые слезы, и она опустилась в кресло, шелестя длинными юбками.
- Прекрасно, принц Джошуа, - сказала она. - Вы можете отрубить мне голову, если хотите. Я помогла бедной девочке бежать к ее семье в Наббан. Если бы вы не были так бессердечны, то сами отослали бы ее в сопровождении вооруженных людей. Вместо этого с ней только один добрый монах. - Она вынула из-за корсажа платок и отерла глаза. - И все-таки там ей будет лучше, чем быть запертой здесь, как птица в клетке.
- Слезы Элисии! - выругался Джошуа, вскинув руку. - Вы глупая женщина! Мириамель просто хотела прославиться, она надеялась уговорить своих наббанайских родственников сражаться на ее стороне.
- Может быть, несправедливо говорить, что она хотела только ''прославиться", - возразил Изгримнур. - Мне кажется, что принцесса искренне хотела помочь.
- И что тут плохого? - защищаясь, спросила Воршева, - Вам же нужна помощь Наббана, разве нет? Или вы слишком горды для этого?
- Да поможет мне Бог, но наббанайцы уже с нами! Вы понимаете? Я час назад говорил с бароном Дивисаллисом. И вот теперь дочь Верховного короля бессмысленно блуждает по разоренной стране, в то время как войска ее отца готовы перейти в наступление, а шпионы его шныряют повсюду, словно мухи.
Джошуа раздраженно махнул рукой и рухнул в кресло, вытянув длинные ноги.
- Это уже слишком, Изгримнур, - устало сказал он. - Ты еще спрашиваешь, почему я не оспариваю трон у Элиаса? Я не могу даже сохранить в безопасности юную леди под моей собственной крышей!
Изгримнур меланхолически улыбнулся:
- Насколько я помню, ее отцу тоже не больно-то удалось удержать ее.
- Все равно. - Принц потер лоб. - Узирис, моя голова раскалывается от всего этого.
Таким образом, после великого подвига - поражения Идохеби - Инелуки стал единственным наследником своего отца, но жизнь его омрачала тень гибели Хакатри. Возможно, обвиняя себя в случившемся, он провел долгие годы в поисках знаний, одинаково запретных и для людей, и для ситхи. Сначала он мечтал сделать своего брата здоровым, вернуть его с не нанесенного на карты запада... но, как бывает со всеми подобными поисками, вскоре сами они превратились в его единственную цель и вознаграждение. Так Инелуки, чья красота некогда слыла безмолвной музыкой Асу'а, становился все более и более чужим для своего народа и превратился в искателя темных, бесконечно опасных истин.
Так и случилось, что когда северяне, грабя и убивая, окружили Асу'а кольцом гибельного железа, один Инелуки направил все свое знание на то, чтобы разрушить западню.
В глубоких пещерах под Асу'а, освещенных хитроумными зеркалами, росли сады волшебных деревьев, которые ситхи использовали так же, как южные народы - бронзу, а северные - железо. За волшебными деревьями, чьи корни, по некоторым утверждениям, достигали центра земли, ухаживали садовники, к которым относились с тем же почтением, с каким сегодня вы относитесь к вашим эйдонитским священникам. Каждый день они произносили древние заклятья и выполняли таинственные ритуалы, благодаря которым сады оставались невредимыми и деревья росли, в то время как король и его двор в палатках над ними все больше погружались в отчаяние и забытье...
Но Инелуки не забыл о садах, не забыл он и темные книги, которые читал, и призрачные тропы, по которым шел в поисках мудрости. Запершись в своих покоях, где никто не осмеливался помешать ему, он начал труд, которому, как он думал, суждено было спасти ситхи и Асу'а.
Каким-то образом, причиняя себе тем самым огромную боль, он добыл холодное железо и стал подкармливать волшебные деревья, подобно тому, как монахи поливают свои виноградники. Многие деревья, не менее чувствительные к железу, чем сами ситхи, заболели и погибли, но одно уцелело.
Инелуки трижды обвил дерево заклятьями, которые, вероятно, были старше самих ситхи, и чарами, проникавшими глубже, чем корни волшебных деревьев. Дерево снова стало сильным, но теперь смертоносное железо текло через него, как кровь. Опекавшие священный сад сбежали, увидев, что их подопечные погибли. Они рассказали обо всем Ий'унигато, и король был огорчен этим, но, так как он видел впереди конец всему, он не стал останавливать сына. Что проку было в волшебном дереве, когда замок окружают светлоглазые люди, а в руках у них смертоносное железо?
Сила дерева сделала Инелуки таким же больным, как загубленные им сады, но воля его была сильнее любой болезни. Он терпеливо ждал, пока наконец не пришло время собирать созревший урожай. Тогда он взял ужасное растение, волшебное дерево, все пропитанное зловещим железом, и пошел наверх, в кузницы Асу'а.
Измученный, больной до безумия, но полный мрачной решимости, он смотрел, как бегут от него лучшие кузнецы Асу'а, но ничто не шевельнулось в нем.
Он сам раздул огни горна, в одиночестве пропел Слова творения и взял Молот, придающий форму, который до него держал в руках только Верховный кузнец.
Один в красном свете глубоко сокрытой кузницы он выковал меч, само вещество которого, казалось, дышало ужасом. Чары Инелуки были такими отвратительными и сверхъестественными, что даже воздух Асу'а наполнился гневом, а стены качались, словно под ударами могучих кулаков.
И тогда он взял выкованный им меч, и понес его в Главный зал своего отца, показать остальным то, что когда-нибудь спасет их. Но так ужасен был его вид и так мучителен вид серого меча, сверкающего почти непереносимым светом, что ситхи в страхе бежали из зала, оставив там только Инелуки и отца его, Ий'унигато.
***
В тишине, в которой звучали последние слова Ярнауги, в тишине, такой глубокой, что даже огонь, казалось, перестал потрескивать, как будто он тоже задержал дыхание, Саймон почувствовал, как встали дыбом волосы у него на шее и на руках и странное головокружение подкралось к нему.
Меч!.. Серый меч! Я отчетливо его вижу! Что это значит? Почему эта проклятая мысль засела у меня в голове?! Он сжал виски обеими руками, как будто от боли ответ мог прийти к нему.
***
Когда король-эрл увидел, что сделал его сын, сердце в его груди превратилось в лед, потому что лезвие, которое держал Инелуки, было не просто оружием, но надругательством над самой землей, которая произвела и железо, и волшебное дерево. Это было отверстие в гобелене мироздания, и жизнь вытекала через него.
- Этого не должно быть, - сказал он своему сыну. - Пусть лучше мы сгинем в пустоте забвения, пусть смертные терзают наши кости - да пусть бы мы лучше вообще никогда не жили, чем родить такую вещь, не говоря уж о том, чтобы использовать ее.
Но Инелуки обезумел от могущества меча и страшно запутался в заклятьях, создавших его.
- Это единственное оружие, которое может спасти нас! - сказал он своему отцу. - Иначе эти мерзкие создания, эти назойливые насекомые так и будут ползать по лицу земли, разрушая все на своем пути, уничтожая красоту, которую они даже не могут увидеть или понять. Мы должны предотвратить это любой ценой.
- Нет, - сказал Ий'Унигато, - нет, иные цены слишком велики даже для нас. Посмотри на себя! Уже сейчас это истощило твой разум и сердце. Я твой король и господин, и я приказываю тебе уничтожить это, пока оно еще не уничтожило тебя полностью.
Но услышав, что отец требует уничтожить то, что чуть не стоило ему жизни, пока он ковал, и то, что было сделано, как он думал, только для того, чтобы спасти народ от последней тьмы, Инелуки совсем обезумел. Он поднял меч и нанес отцу чудовищный удар, убив короля ситхи.
Никогда ничего подобного не совершалось среди ситхи, и когда Инелуки увидел лежащего перед ним Ий'Унигато, он зарыдал, и рыдал не только об отце, но и о себе и своем народе. Наконец он снова взял в руки серый меч.
- Из скорби ты явился, - сказал он, - и скорбь ты принес с собой. Скорбь - имя тебе. Так он назвал клинок: Джингизу. Так "скорбь" звучит на языке ситхи.
***
Скорбь... меч по имени Скорбь... - раздавалось в ушах Саймона, как эхо билось в его голове, и казалось, что в этом тонут слова Ярнауги, буря, разыгравшаяся снаружи, все. Почему это звучит так страшно знакомо? Скорбь... Джингизу... Скорбь...
***
- Но история не кончается на этом, - продолжал северянин, и голос его набирал силу, окутывая пеленой тревоги внимающее ему общество. - Инелуки, еще больше обезумев от содеянного, поднял корону отца из белой коры березы и объявил себя королем.
Его семья и народ были так ошеломлены этим убийством, что у них не хватило сил препятствовать ему. Некоторые втайне приветствовали перемену власти, в частности пятеро, которым, как и Инелуки, претила сама мысль о том, что можно сдаться без всякого сопротивления.
Инелуки, со Скорбью в руке, был силой необузданной. Со своими пятью прислужниками, которых испуганные и суеверные северяне назвали Красной Рукой за их количество и плащи огненного цвета, он принял бой под стенами Асу'а, впервые за три года долгой осады. Только огромное количество вооруженных железом орд Фингила не позволило ночному кошмару, в который превратился бой Инелуки, прорвать осаду замка. Если бы другие ситхи последовали за принцем, могло бы случиться, что короли ситхи и сейчас ходили бы по стенам Хейхолта.
Но у ситхи не было больше воли для сражений. Испуганные силой своего нового короля, потрясенные убийством Ий'унигато, они вместо этого воспользовались ударом, нанесенным Инелуки и его Красной Рукой, чтобы бежать из замка под предводительством Амерасу, королевы, и Шима'Онари, сына Хакатри, изувеченного драконом брата Инелуки. Они бежали под защиту темного, но безопасного Альдхорта, прячась от кровожадных смертных и своего собственного безумного короля.
Так случилось, что Инелуки обнаружил бегство тех, за кого сражался. Он остался со своими пятью воинами и еще несколькими ситхи в сверкающем остове Асу'а. Даже его страшная магия не смогла долго противостоять несметному числу воинов Фингила. Северные шаманы нашли нужные заклинания, и последние защитные чары спали с вековых стен. При помощи смолы, соломы и факелов риммеры подожгли хрупкое здание. Среди клубов дыма и лижущих языков пламени северяне обратили в бегство последних ситхи, которые были слишком слабыми и робкими, чтобы бежать, или слишком преданы своему древнему дому. В том костре ужасные деяния совершали воины Фингила, а у ситхи уже не оставалось сил, чтобы сопротивляться. Их мир кончился. Жестокие пытки, изнасилования и убийства потерявших волю к борьбе ситхи, глумливое разрушение тысяч изысканных невосстановимых вещей - всем этим армия Фингила Кровавого наложила алую печать на нашу историю, и это пятно не смывается. Несомненно, те, кто бежал в лес, слышали крики и стоны, и, содрогаясь, взывали к предкам о правосудии.
В этот последний роковой час Инелуки и его Красная Рука взобрались на вершину самой высокой башни. Он решил, что место, где теперь никогда не будут жить ситхи, никогда не станет домом и для людей.
И тогда он произнес слова, более ужасные, чем какие-либо из тех, которые он говорил раньше, гораздо более зловещие, чем даже те, которые помогали ему создать Скорбь. Когда гром его голоса перекрыл шум пожара, риммеры во дворе замка с криком упали на землю и кровь хлынула у них из ушей и глаз, а лица почернели. Монотонный голос поднялся до нестерпимой высоты и перешел в вопль агонии. Внезапная вспышка света сделала небо белым, а затем наступила тьма, такая глубокая, что даже Фингил в своем шатре на расстоянии мили от замка думал, что он ослеп.
Но в некотором роде Инелуки все-таки потерпел поражение. Асу'а все еще стоял и горел, несмотря на то, что большая часть войска Фингила лежала теперь в смертных корчах у подножия башни. А на ее вершине ветер медленно играл шестью кучками серого пепла.
***
Скорбь... голова Саймона кружилась, он с трудом дышал. Казалось, что огни факелов дико трепещут. Склон горы. Я слышал, как скрипят колеса телеги... они привезли Скорбь! Я помню, это был дьявол в ящике... Сердце всех скорбей.
***
- Итак, Инелуки умер. Один из офицеров Фингила перед тем, как испустить последний вздох, клялся, что видел, как огромное тело отделяется от башни, алое, как угли в огне, и, извиваясь, как дым, хватается за него, как огромная красная рука...
- Не-е-ет! - закричал Саймон, вскакивая. Рука потянулась, чтобы остановить его, потом другая, но он стряхнул их, словно паутину. - Они привезли серый меч, этот ужасный меч! А потом я видел его! Я видел Инелуки! Он был... он был...
Первый Великий Меч в своей истинной форме был ниспослан Небесами одну тысячу лет назад. Узирис Эйдон, коего мы, дети Матери Церкви, зовем сыном и воплощением Бога живого на земле, девять дней и девять ночей провел, пригвожденный к Древу казней на площади перед храмом Ювениса в Наббане. Ювенис был языческим богом правосудия, и император Наббана наказывал перед его храмом преступников по приговору своих продажных судей. Обвиненный в святотатстве и бунте за провозглашение Единого Бога, Узирис Озерный висел вверх ногами, подобно бычьей туше.
И вот, когда наступила девятая ночь, раздался страшный грохот, ослепительно вспыхнул свет, и посланная Небесами молния разбила нечестивый храм Ювениса, в руинах которого погибли все судьи и священники, бывшие в нем. Когда же дым и пыль рассеялись, тело Узириса исчезло с Древа казней, и люди стали говорить, что Господь забрал тело Его к себе и покарал Его врагов. Другие, впрочем, думали, что это терпеливые ученики и последователи Узириса сняли Его тело и удалились в смущении, но этих противоречивших быстро заставили замолчать. Слово о чуде разнеслось по всему городу. Так началось падение языческих богов Наббана.
А в закопченных руинах храма лежит теперь огромный дымящийся камень. Эйдониты провозгласили, что там находился языческий алтарь, растопленный мстительным огнем Единого Бога.
Я же, Ниссес, верю, что это была горящая звезда с небес, упавшая на землю, что иногда случается.
И потом взята была часть от расплавленных останков, и императорские оружейники сочли ее пригодной к обработке, и из небесного металла был выкован огромный клинок. В память о ветвях, хлеставших Узириса по спине, звездный меч - каковым я его считаю - был назван Торн, и могучая сила была в нем...
***
- Таким образом, - сказал Бинабик, - меч Торн, прошедший по линии правителей Наббана, оказывался наконец у...
- Сира Камариса, лучшего друга моего отца, - закончил Джошуа. - Я слышал множество историй о Торне, но до сего дня не знал с точностью, откуда он появился... если только можно верить Ниссесу. У этого отрывка был неприятный привкус ереси.
- Те из его утверждений, которые можно проверить, соответствуют истине, ваше высочество, - сказал Ярнауга, поглаживая бороду.
- И все-таки, - сказал Джошуа, - я не понимаю, какое это может иметь значение. Меч Камариса был утерян, когда утонул его хозяин.
- Позвольте мне зачитать еще кусочек из писаний Ниссеса, - ответил Бинабик. - В этом месте он говаривает о третьей части нашей загадки.
Второй из Великих Мечей явился из моря, придя в Светлый Ард через соленый океан с запада.
Много лет морские разбойники приплывали на наши земли из далекой холодной страны, которую они называли Изгард. Закончив грабеж., они возвращались назад.
Потом случилось так, что какая-то трагедия или роковая случайность у них на родине заставила их захватить эту землю, перевезти в Светлый Ард свои семьи и поселиться в Риммергарде, на севере, где несколько позднее родился и я.
Когда они высадились, король Элврит возблагодарил Удуна и других языческих богов и приказал перековать в меч железный киль своей лодки "Дракон", чтобы это оружие служило защитой его народу на новой земле.
Так получилось, что киль отдали двернингам, таинственному искусному народу, и они неизвестным способом получили чистый и великий металл и выковали длинный сверкающий клинок.
Но король Элврит и-мастер из двернингов заспорили о цене, и король убил кузнеца и взял меч неоплаченным, что стало причиной страшного несчастья, случившегося позднее.
В раздумьях о новой стране Элврит назвал меч Миннеяр, что значит Год Памяти.
***
Тролль кончил и подошел к столу, чтобы глотнуть воды из кувшина, стоявшего там.
- Итак, Бинабик из Йиканука, ты прочел о двух могущественных мечах, - сказал Джошуа. - Может быть, эти ужасные последние годы размягчили мои мозги, но я все еще не понимаю...
- Три меча, - пояснил Ярнауга, - считая Джингизу Инелуки, который мы зовем Скорбью. Три Великих меча.
- Чтобы понять все до конца, вы должны прочитать последнюю часть книги Ниссеса, которую цитирует Моргенс, - сказал наконец присоединившийся к разговору отец Стренгьярд.
Он поднял пергамент, который Бинабик положил на стол.
- Вот, пожалуйста. Это стихи из заключительной части рукописи безумца.
Мороз скует колокола,
И станут тени на пути,
В колодце - черная вода,
И груз уже нет сил нести -
Пусть Три Меча придут сюда.
Страшилы-гюны вдруг сползут
С самих заоблачных высот,
Буккены выйдут из земли,
И в мирный сон Кошмар вползет -
Пусть Три Меча тогда придут.
Чтоб отвратить удар Судьбы,
Чтобы развеять Страха муть,
Должны успеть в пылу борьбы
Мир в мир встревоженный вернуть -
Вот Трех Мечей достойный путь.
- Мне кажется... мне кажется, я понимаю, - сказал принц с возрастающим интересом. - Это похоже на предсказание, предсказание наших дней - как будто Ниссес заранее знал, что Инелуки когда-нибудь вернется.
- Да, - согласился Ярнауга, почесывая подбородок, и заглянул принцу через плечо, - и, по-видимому, чтобы все исправить, мечи вернутся вновь.
- Мы имеем понимание, принц, - вставил Бинабик, - что если Король Бурь и может быть побежден каким-то образом, то это только путем нашего нахождения мечей.
- Трех мечей, о которых говорит Ниссес? - спросил Джошуа.
- Такое предположение.
- Но если молодой Саймон говорит правду, Скорбь уже в руках моего брата. - Принц нахмурился, его высокий бледный лоб избороздили глубокие морщины. - Если бы можно было запросто забрать его из Хейхолта, нечего было бы дрожать от страха в Наглимунде.
- О Скорби следует думать в последнюю очередь, принц, - сказал Ярнауга. - Теперь мы должны действовать, чтобы заполучить остальные два. Мое имя было дано мне за необычайно острое зрение, но даже я не могу видеть будущее. Возможно, нам представится случай отнять Скорбь у Элиаса, может быть, сам король допустит какую-нибудь ошибку. Нет, сейчас нам надо найти Торн и Миннеяр.
Джошуа откинулся в кресле, скрестив ноги и закрыв лицо руками.
- Все это похоже на страшную детскую сказку! - воскликнул он. - Как сможет народ перенести такие времена? Ледяной ветер в ювене, поднявший голову Король Бурь и он же - умерший принц ситхи... А теперь еще безнадежные поиски давно утерянных мечей... Безумие! Безрассудство! - Он открыл глаза и выпрямился. - Но что мы можем сделать? Я верю всему этому, значит и я, должно быть, безумен.
Принц встал и начал расхаживать по комнате. Остальные смотрели на него, радуясь, что их самые смелые надежды оправдались и им удалось убедить Джошуа в мрачной и страшной правде.
- Отец Стренгьярд, - молвил наконец принц. - Не позовете ли вы сюда герцога Изгримнура? Я отослал пажей и всех слуг, чтобы мы могли поговорить без помех.
- Конечно, - сказал архивариус, поспешив вон из комнаты. Полы широкой рясы хлопали на ветру.
- Неважно, что произойдет в дальнейшем, - произнес Джошуа. - Мне придется многое объяснить на сегодняшнем рэнде. Я хотел бы, чтобы Изгримнур был рядом со мной. Бароны знают его как здравомыслящего человека, а я все еще вызываю некоторое подозрение благодаря годам, проведенным в Наббане, и странным привычкам. - Принц слабо улыбнулся. - Если все это безумие - правда, то наша задача сложнее, чем когда бы то ни было. Если герцог Элвритсхолла будет на моей стороне, баронам придется поверить всему этому. Я не думаю, что поделюсь с ними самой последней информацией, хотя в ней и есть какие-то черепки надежды. Я не доверяю способности некоторых из них держать при себе такие потрясающие новости.
Принц вздохнул. Вполне хватало и одного Элиаса в качестве врага. Он встал, глядя на огонь. Глаза его блестели, словно какая-то влага наполняла их.
- Мой несчастный брат!
Бинабик поднял глаза, пораженный щемящей интонацией этих слов.
- Мой бедный брат, - повторил Джошуа, - он теперь совсем завяз в этом кошмаре: Король Бурь! Белые лисицы! Я не могу поверить, что он понимает, что делает.
- Кто-то знал, что делает, принц, - произнес Бинабик. - С великой вероятностью господин Пика Бурь и его подручные не хаживают от дома к дому с танцеванием, чтобы расхвалить свой товар, как будто бродячие коробейники.
- О, я не сомневаюсь, что это Прейратс каким-то образом добрался до них, - ответил Джошуа. - Я знаю его и эту бесовскую жажду к запретным знаниям еще по семинарии у узирианских братьев. - Он скорбно покачал головой. - Но Элиас, хотя и храбр как медведь, всегда с недоверием относился к старым магическим книгам и презирал ученость. Кроме того, брат всегда боялся разговоров о духах и демонах. Он стал еще хуже после... после смерти жены. Что он мог счесть стоящим того ужаса, которым ему наверняка пришлось платить за эту сделку? Хотел бы я знать, сожалеет ли он теперь - такие страшные союзники! - бедный, глупый Элиас...
***
- Часть истории, - произнес Ярнауга, стягивая с себя волчий плащ. Огонь высветил изгибы змеи, опоясывающей его руки, породив новую волну шепота. - Вы ничего не поймете об Ордене Манусткрипта, не зная полностью истории падения Асу'а. Конец короля Эльстана Рыбака, чьи руки заложили стену между нами и тьмой, нельзя отделить от конца Инелуки, властелина тьмы, которая сейчас стремится поглотить всех нас. Итак, эти истории сплетены, как нити одной ткани, переплетены одна с другой. Если вытащить одну нить, это и будет только нить. Попробуйте-ка, глядя на нее, представить себе весь гобелен!
Говоря так, Ярнауга тонкими пальцами поглаживал свою спутанную бороду, стараясь привести ее в порядок, как будто она и сама была своего рода гобеленом и могла как-то проиллюстрировать его историю.
- Задолго до того, как люди пришли в Светлый Ард, - продолжал он, - здесь уже жили ситхи. Нет смертного мужчины или женщины, который бы знал, когда они пришли, но известно, что они прибыли с востока, от восходящего солнца, и осели на этой земле.
В Эркинланде, на том месте, где сейчас стоит Хейхольт, создали они когда-то величайшее творение своих рук, замок Асу'а. Они вошли глубоко в землю, закладывая фундамент в самых недрах Светлого Арда, потом возвели стены из слоновой кости, перламутра и опала и башни выше самых высоких деревьев, прекрасные, как мачты кораблей, с которых был виден весь Светлый Ард и с которых остроглазые ситхи следили за тем, как огромный океан бьется о западный берег.
Бесконечные годы они были полновластными хозяевами Светлого Арда, строя свои хрупкие города на склонах гор и в лесных чащах; стройные горные города, похожие на ледяные цветы, и лесные селения, как вытащенные на берег корабли с поднятыми парусами. Но Асу'а был величайшим из них, и долгоживущие короли ситхи правили здесь.
Люди, впервые появившиеся в Светлом Арде, были простыми пастухами и рыбаками, и пришли они по какому-то давно исчезнувшему перешейку в пустынных северных землях. Может быть, они бежали от какой-нибудь вселяющей страх твари, преследовавшей их с запада, а может быть просто искали новых пастбищ для своего скота. Ситхи обрашали-на них не больше внимания, чем на оленей или других диких животных, даже когда быстро сменяющиеся поколения умножились и человек стал строить грубые каменные города и ковать бронзовые инструменты и оружие. Пока люди не понимали, что такое ситхи, и оставались на землях, которые дозволял им занимать король-эрл, мир царил между народами.
Даже южная империя наббанаи, могущественная и великолепно вооруженная, отбросившая длинную тень на всех смертных Светлого Арда, не имела никакого значения ни для ситхи, ни для их короля Ий'Унигато.
На этом месте Ярнауга огляделся в поисках какого-нибудь питья, и пока паж наполнял его кубок, слушатели обменивались недоуменными взглядами и озабоченным бормотанием.
- Доктор Моргенс говорил мне обо всем этом, - шепнул Саймон Бинабику. Тролль улыбнулся, но казался расстроенным собственными мыслями.
- Я уверен, что нет необходимости, - продолжал Ярнауга, возвысив голос, чтобы вернуть внимание гудевшего зала, - говорить о тех переменах, которые принесли с собой первые риммеры. У нас достаточно старых ран, которые могут открыться, чтобы останавливаться на том, что случилось, когда они нашли путь по воде с запада.
Но о чем действительно следует сказать, так это о походе с севера короля Фингила и падении Асу'а. Пять долгих веков, прошедших с тех пор, засыпали эту историю обломками времени и невежества, но когда двести лет назад король Эльстан Рыбак создавал наш Орден, его целью было собирать и сохранять знание о тех временах. Итак, о том, о чем я сейчас расскажу, большинство из вас никогда не слышало.
В битвах при Ноке, на равнине Ач Самрата и в Утанваше Фингил и его армия одерживали одну победу задругой, все крепче затягивая петлю вокруг Асу'а. У Самерфильда и Ач Самрата ситхи потеряли последних своих союзников-людей, а с разгромом эрнистири никого не осталось среди ситхи, кто мог бы против